О фамилии
Владимир Сабельфельд: «Я приехал в Санкт-Петербург из Казахстана. Мои предки – немцы Поволжья. Дедушка из Энгельса, бабушка – из Марксштадта. К сожалению, их документы не сохранились. Я пробовал составить родословную, рылся в архивах. Нашел, что в Екатериненштадте жила большая семья Сабельфельд. У нее были свой торговый дом, мельница, лесопилка. Для себя почему-то решил, что предки приехали на Волгу из Кёнигсберга.
Я, кстати, думал, что фамилия моя – редкая. А на самом деле я и в Питере нашел нескольких Сабельфельдов. У меня даже актер в театре с такой фамилией был. Я спрашиваю: „А вы как с этой фамилией? Может быть, мы родственники?“ Он говорит: „Да нет, это вообще-то мой псевдоним. Я с одним человеком по фамилии Сабельфельд был знаком. Вот она мне и понравилась“. То есть у меня был артист Сабельфельд, который даже никакой не Сабельфельд».
Владимир, как вы пришли в театр?
Потребность в театре, наверное, живет внутри каждого человека. У меня эта жилка проявилась довольно поздно, уже в начале 2000-х. Первые шаги были связаны с немецкой театральной студией при Петрикирхе. Ее вел замечательный педагог Иван Прайс, который и пристрастил меня к театральному действию. Мы играли на немецком языке, без единого русского слова.
Позже возникло желание получить театральное образование. Я начал с обучения в студии «Образ», потом занимался частным образом у разных режиссеров и в итоге организовал театр-студию «Палитра». Но со временем понял: мне интереснее работать не для артистов, а для зрителя. Театр-студия – это своего рода питомник, где всё сосредоточено на росте ученика. А в профессиональном театре ты создаешь историю для зрителя с уже готовыми, состоявшимися артистами. Так мы переросли в репертуарный театр и нашли свой дом – этот особняк.
Вы знали историю особняка, когда сюда пришли?
Я не знал подробностей. Понимал, что старый дом, хозяин – немец. Но что это именно дом Карла Шрёдера и что здесь будет какая-то связь – не предполагал. Просто искал интересную площадку. Совпадение? Не верю в случайности. Первый администратор здесь тоже оказался российским немцем. Так что получилось, что мы с покойным Шрёдером как бы немцы втроём. Всё закономерно.
Трехэтажный особняк на Петроградской набережной, 32, с 1873 г. принадлежал Карлу Шрёдеру (слева, на верхнем портрете), основателю фабрики роялей и поставщику восьми императорских дворов. Сюда он перенес фабрику. После революции сын основателя, тоже Карл Шрёдер (на портрете справа), был арестован. После освобождения уехал с семьей в Ригу, потом в Познань.
В доме Шрёдера бывали Шаляпин, Кшесинская, Рубинштейн, композиторы «Могучей кучки» (справа). Музыканты стремились приобрести рояль марки «Шрёдер». Сегодня фонд «Дом Шрёдера» восстанавливает историю династии, занимается реставрацией особняка и собирает уцелевшие рояли этой марки (Фото: Алексей Полячек)
Здесь уже была готовая сцена?
Да, один театр здесь уже работал, но всё было очень скромно, «на коленке». Сейчас пространство сильно преобразилось. Мы влились в него и чувствуем себя дома. Кроме того, площадку регулярно арендуют для концертов и музыкальных выступлений. Большую роль играют сохранившиеся исторические рояли Карла Шрёдера: благодаря им в стенах особняка чаще всего звучит классическая музыка и выступают оперные певцы. Эстрадные программы и шансон практически отсутствуют – сам дух этого места словно определяет репертуар.
Используете ли в спектаклях историю дома Шрёдера?
Прямо – нет. Но есть мысль создать что-то музыкальное, связанное с духом той эпохи, не только этого дома, но вообще того времени. Мне интересно понять и передать ту музыку, которая соответствовала людям прошлого. У нас в театре музыка – важная часть, два спектакля идут под живой аккомпанемент баянистов.
А какая музыка соответствует нашему времени?
Сложный вопрос. Сейчас огромное количество жанров для разных поколений. Мне, как человеку своего поколения близки бардовская музыка, Окуджава. Современный эстрадный язык мне не всегда понятен. Время рассудит, что останется. Каждой эпохе – своя музыка.
Бывают ли здесь странные, мистические моменты?
Дом старый, многое повидал. В таких стенах особая энергетика, нездешняя. Бывают дни, когда всё идет не так: неожиданно падает кулиса, гаснет свет. А в другие – всё проходит с удивительной легкостью. Замечено, что это может зависеть даже от даты. Однажды в сочельник техника будто сговорилась против нас – предметы буквально выскальзывали из рук. Бывает, на сцене необъяснимо кружится голова. В такие моменты главное – выдохнуть, собраться. Мы давно поняли: в этом доме своя атмосфера. И задача не в том, чтобы ее игнорировать, а в том, чтобы научиться с ней сосуществовать.
Хотите, чтобы дом стал более узнаваемым как место немецкого наследия?
Узнаваемым – да, конечно. Но акцент на «немецком культурном наследии» я бы не делал. Это была часть русской культуры. Шрёдер, будучи немцем, сжился с ней. Он работал с русскими артистами. Здесь выступали Мусоргский, Бородин, Шаляпин, Кшесинская. Это яркий пример симбиоза: плодотворное переплетение немецкого мастерства и русского художественного гения. Дом Шрёдера – символ той дружбы и единения, которые не раз становились основой нашего общего культурного наследия.
О театре «Палитра». Почему такое название?
Название «Палитра» досталось в наследство от студии, где собирались талантливые люди – каждый со своим уникальным цветом, словно оттенок на художественной палитре. Вместе они создавали единое полотно. Сначала я задумывался о переименовании, но название прижилось – и в этом есть своя поэзия. «Палитра» символизирует свободу творчества: перед нами всегда чистый лист, на котором можно создать нечто новое, живое, неповторимое.
Какие темы вам близки в театре?
Для меня важна духовность, но без назидательности и прямолинейных проповедей. Театр должен возвышать человека, дарить свет, надежду, напоминать о любви. Даже обращаясь к темным сторонам жизни, спектакль обязан оставлять огонек – точку опоры, чтобы зритель уходил с уверенностью: в мире есть место свету. Осознаю огромную ответственность режиссера и автора: через сцену можно нести разное. Поэтому в своем творчестве я сознательно выбираю произведения и подходы, в которых в финале звучит надежда.
В дом приходят интересующиеся немецкой историей?
Такие, конечно, есть, но их немного. Часто приезжают те, кто ищет в Петербурге не парадные, а камерные, неизвестные места. Даже москвичи в рамках «тура выходного дня» находят нас. На сайте дома есть его история, здесь проводят экскурсии с рассказом о семье Шрёдер, иногда с музыкой. Люди приобщаются к истории.
Есть ли мечта о проекте, связанном с российско-немецкой темой?
Мне очень интересна «немецкая» тема в литературе. Есть мысль когда-нибудь взяться за роман Гузель Яхиной «Дети мои» о немцах Поволжья. Там много мистики, отголосков гофмановских сказок. Кинематографичная проза Яхиной требует изящного режиссерского решения, особенно для камерной сцены. Пока это идея, но она меня занимает. У меня уже есть опыт спектакля-сказки по Брэдбери, где удалось создать нужную атмосферу без масштабных декораций.
Почему, на ваш взгляд, сейчас нет немецкого национального театра, как в Советском Союзе?
Раньше была своя публика, для которой играли на немецком. Сейчас время другое, да и отношения с Европой изменились. Ставить классику – Шиллера, Гёте – для нынешнего зрителя сложно: требуется глубокое переосмысление, «перевод» на современный язык. Это огромная работа. Я, например, ставил Брехта, но он – драматург мира, а не узконациональный автор. Пока эта тема для меня словно за кулисами – в ожидании. Чтобы за нее взяться, нужен особый внутренний импульс, запрос изнутри.
Беседовал Алексей Полячек
