Вы уже имели диплом и опыт работы, но после переезда вам и вашим родителям пришлось начинать всё заново…
Моя мама – медик по образованию. В Германии она выбрала сложный и типичный для поздних переселенцев путь – подтверждение диплома. Это долгий процесс: язык, экзамены, бюрократия, ожидание. История, которая требует не только знаний, но и большого внутреннего терпения. Многие, кто проходил через это, узнают себя в ней. Мой папа работал в морском рыболовном флоте, был первым офицером. Это серьезная инженерно-навигационная профессия с высокой ответственностью. Но он не подтверждал свой диплом. Скажу лишь, что не каждый эмигрантский путь обязательно заканчивается подтвержденным дипломом или продолжением прежней карьеры. Иногда адаптация выглядит иначе, и это не делает человека менее ценным или менее состоявшимся. Опыт моей семьи показывает, что в эмиграции нет одного правильного сценария. Кто-то подтверждает диплом. Кто-то меняет профессию. И это тоже форма успеха.
Мы не романтизировали Германию и не пророчили себе легкой дороги, но родители верили в мою способность учиться, адаптироваться и идти своим путем. В эмиграции поддержка семьи – огромный ресурс.
В какой момент вы в Германии могли сказать себе: «Всё нормально, можно выдохнуть и никому ничего не доказывать»?
В Германии было действительно непросто: минимальный уровень языка, учеба, маленький ребенок на руках, отсутствие финансовой поддержки. Но страх перед сложностями – это не моя история. Для меня сложность всегда была частью пути саморазвития, а не поводом остановиться. В какой-то момент пришло понимание: я никому ничего не доказываю. Единственный человек, перед которым я несу ответственность, – это я сама. Когда это понимаешь, приходит спокойствие. Не потому, что «всё закончилось», а потому, что опора стала твоей внутренней силой. Мой смысл жизни – это осознанное развитие. Я не выдыхаю, не останавливаюсь. Повышение квалификации, семинары, супервизия, спорт – для меня это не гонка и не доказательство, а естественная часть жизни.
Применяете ли вы в жизни те приемы, которые используете в работе? Или, как в поговорке, «сапожник без сапог» – психологу тоже нужен психолог? И есть ли в Германии профессиональные русскоязычные сообщества, где можно получить поддержку?
Конечно, я применяю в жизни те же инструменты, с которыми работаю профессионально: гигиену мышления, регуляцию эмоций, укрепление личных границ. Особенно это важно в контексте переселения. Для многих из нас этот опыт описывается одной фразой: там мы были «немцами», а здесь стали иностранцами. Между этими точками – утрата привычной идентичности, статуса, ощущения «своего места».
Адаптация в другой стране – это не только язык, работа и документы. Это глубокий внутренний процесс. Большинство переселенцев воспитано в менталитете «терпеть», «не жаловаться», «справляться самостоятельно». Психолог в таком контексте долгое время был либо табу, либо ярлыком: «Если идешь к специалисту – значит, с тобой что-то не так». Поэтому многие находятся в напряжении до последнего, даже когда психика работает на пределе.
Метафора «сапожник без сапог» к психологам неприменима. Наш мозг устроен так, чтобы защищать нас от боли и перегрузки: он обесценивает, рационализирует, глушит эмоции – это нормальная защитная функция. Именно поэтому каким бы профессионалом человек ни был, он не может полностью увидеть себя изнутри. По этой причине я сама нахожусь в персональной терапии: я хорошо знаю защитные механизмы своего мозга, и, поверьте, он работает очень эффективно. Но именно поэтому внешний специалист необходим.
В эмиграции эта потребность становится еще очевиднее. Психика одновременно переживает утрату прежней жизни, давление новой реальности, одиночество и необходимость постоянно функционировать. Даже при хорошем уровне саморегуляции поддержка извне остается важной частью устойчивости. Терапия здесь – это не ярлык слабости, а форма психологической гигиены для сильных людей, привыкших всё тянуть на себе.
Отдельно хочу подчеркнуть значение сообщества. Потеря страны часто означает потерю привычного профессионального и человеческого круга. Сообщество дает ощущение принадлежности, нормализует опыт и снижает изоляцию – когда тебя понимают без перевода культурных кодов. Я пока не состою в русскоязычных сообществах психологов в Германии, но считаю их важным ресурсом и буду рада контактам. Для переселенца это не шаг назад, а способ сохранить целостность и профессиональную опору, оставаясь интегрированным в новую систему.
В Германии более 20 лет существует программа социальной терапии для осужденных. Насколько она эффективна? Много ли примеров, когда человек после освобождения возвращается к законопослушной жизни и находит свое место в обществе?
Глубокие изменения после совершения тяжелых преступлений возможны, но они не являются массовым явлением. Если посмотреть на базовые показатели повторных преступлений, то именно по тяжким насильственным преступлениям, включая убийства, рецидив оказывается самым низким – примерно 0–3%. Это парадоксально для обывательского восприятия, но объяснимо клинически. Убийство чаще всего является ситуационным, а не «профессией»: это может быть аффект, экстремальный конфликт, единичная катастрофическая ошибка, а не устойчивая криминальная стратегия. Конечно, есть и исключения… Для сравнения: по имущественным преступлениям, таким как кража, мошенничество, уровень рецидива существенно выше. Там речь идет о паттернах поведения, образе жизни, среде, экономической мотивации и часто о сформированной криминальной идентичности. Человек может выйти из тюрьмы с тем же мышлением, с теми же навыками и тем же способом решения проблем.
Тем не менее в научном поле существуют исследования, которые подтверждают, что при соблюдении принципов рискориентированной терапии, индивидуального подхода и длительной работы социальная терапия способна снижать риск повторных тяжелых насильственных преступлений. Но она не является «волшебной кнопкой» и не работает одинаково для всех.
Что вас больше всего раздражает в современном мире, а что радует?
Раздражает инфантильность, замаскированная под осознанность. Когда избегание ответственности называют «бережным отношением к себе», лень – «выгоранием», а отказ взрослеть – «принятием себя». Меня раздражают культура быстрых решений и поверхностных диагнозов, ожидание «волшебных кнопок», марафонов и обещаний «изменить жизнь без усилий». Это обесценивает реальную работу над собой, отношениями, профессией.
Еще один сложный момент: размывание границ ответственности. Когда всегда виноваты обстоятельства, детство, партнер, государство, но никогда – сам человек. Такое мышление делает людей беспомощными, даже если у них есть ресурсы, интеллект и возможности.
Радует, что всё больше людей начинают задавать себе неудобные вопросы и перестают довольствоваться иллюзиями. Радует интерес к глубине, смыслу, зрелости – пусть он пока не массовый, но он есть. Радует, что психология постепенно выходит из зоны табу и становится инструментом развития, а не ярлыком.
И пожалуй, больше всего меня радуют люди, которые выбирают не легкий путь, а честный. Те, кто готов работать над собой без оправданий и без пафоса. С ними и происходит настоящее и в терапии, и в жизни.
Беседовали Ольга Мартенс и Хельга Вольф
