В 1990-х знакомые один за другим собирали чемоданы и уезжали в Германию. Говорили, что есть закон, дающий немцам, пережившим репрессии, право на переезд. Жаль, бабушка не дожила до него. Она тихо мечтала об этом и так же тихо плакала в сарае, прячась ото всех. Плакать ей было от чего.
В 1937-м мужа – моего деда – и его семью обвинили в заговоре против советской власти и расстреляли. Позже, когда уже я получала справку о его реабилитации, там черным по белому было написано: «как лицо немецкой национальности». А в начале войны – я едва на свет появилась – случилась вторая трагедия. В ходе депортации из Закавказья погибли родные бабушки.
Нас выселили в сибирскую деревню, затерянную среди лесов. Других немцев в ней не было. Жили в бараке. Соседи шипели: «Фашисты». Представляю, как бабушке было страшно говорить по-немецки. Голод. Нищета. Морозы. Папу забрали в трудармию. Мама бралась за любую работу.
“Наше тайное убежище”
Пока она работала за пайку хлеба, я была с бабушкой. Помню, она часто обнимала меня и тихо плакала. Сарай стал нашим тайным убежищем. Шепотом, чтобы никто не услышал, мы говорили на «секретном» языке. Бабушка учила меня грамоте, рассказывала о жизни в немецкой общине, вспоминала родных, которых уже не было… Только в школе я поняла: я знаю немецкий. По нему у меня всегда были пятерки. Я знала праздники, поговорки, легко считала на языке. Даже платья бабушка шила мне по-другому – с детства я была немкой.
В 1946 году вернулся отец. Радость и ужас – всё смешалось. Его отпустили из лагеря умирать. Приехал полуживым: еле стоял на ногах, задыхался от чахотки. Два года мама и бабушка боролись за него. В глухой деревне, без врачей и лекарств, только травы да упрямая любовь. Но они его выходили. К сожалению, их давно уже нет с нами…
Для меня, как когда-то для моей бабушки, внуки были в радость. К их рождению я уже была инвалидом – годы в бараке дали о себе знать. Но помогала дочери в воспитании. Внуки знают о трагедии нашей семьи, дорожат немецкими корнями. Я передала им то, что досталось мне от бабушки, – язык, традиции. Это нелегко – хранить память двух родов в одиночестве. Без общины и родных. Без поддержки и фамильных вещей. Даже документов о предках у меня не было – только обрывки воспоминаний из бабушкиных рассказов.
“Страшная ошибка”
Мне было страшно одной. Я хотела уберечь детей от того ужаса, что пережила сама, – от преследований за кровь, которая в них течет. В 1970-е я совершила страшную ошибку: в свидетельствах о рождении сына и дочки указала свою национальность «русская». Это не было предательством. Я не боялась быть немкой. Я боялась только одного – что моим детям придется пройти через тот ад, в котором родилась я.
В 1990-х, когда я узнала от знакомых, что в Германии приняли закон о поздних переселенцах (Закон «Об изгнанных и беженцах» (BVFG), по которому этнические немцы имеют право переехать в Германию, был принят в 1953 г., однако в советские годы немцам препятствовали выезжать в Германию. – Ред.), у меня появилась мечта – найти родных, хотя бы дальних. Теплилась надежда, что я не одна на этом свете.
Я рванула в Москву. Огромный, чужой город. Что делать – не знала. Посоветовали обратиться в «Мемориал» (внесен Минюстом РФ в реестр иностранных агентов и ликвидирован с 2022 г. – Ред.). Там мне сказали, что все архивные справки придется собирать самой. Отвезли в немецкое посольство. Но без бумаг, подтверждающих, что я и мои предки – немцы, со мной не стали разговаривать.
“Забег”
И начался забег. 30 лет я бегала по инстанциям, копала архивы, собирала справки. Интернета не было – приходилось чудом находить адреса, писать во все концы страны, собирать сведения по крупицам. Слезы наворачивались, когда читала протоколы допросов родных. Ужас сжимал горло при мысли, что родные бабушки умерли от голода.
Когда я наконец отправила документы в BVA (Федеральное административное ведомство. – Ред.), вежливый сотрудник сразу ответил, что надо изменить графу «национальность» в свидетельствах о рождении моих детей. Обратитесь в ЗАГС и суд, пожалуйста.
Снова забег. Суды, очереди – не самое легкое испытание для колясочницы. У дочери бумаги исправили. А сын… Он отказался переделывать документы. У него тяжелая форма рака. О его переезде речи быть не могло.
И новая просьба BVA: сдайте, пожалуйста, языковой тест на В1. А это ни капельки не разговорный язык, на котором мы говорили дома. Я представила в BVA медицинские справки: в моем возрасте и с моими болезнями курсы и экзамены мне не по силам. Сотрудник согласился, и от теста освободили. Стала с волнением ожидать вызова.
Но пришел отказ. Как сердце не разорвалось при чтении – не знаю. Плакала навзрыд. Написали, что у меня есть Gegenbekenntnis (антиприверженность, признание в принадлежности к другому народу. – Ред.). Это потому, что сын не захотел менять национальность в документах.
Посоветовалась с внуками и подала апелляцию в административный суд Кёльна. Тогда я верила: я всё объясню, и судья поймет. Разберется.
Тут как раз в закон внесли поправки – Gegenbekenntnis отменили (поправки к BVFG вступили в силу в декабре 2023 г. – Ред.). Боже, как мы радовались! Те, кто не дошел до суда, уже получали вызов после пересмотра дел. В душе снова загорелась надежда.
Но я оказалась в ловушке. Попала в число тех, чьи дела уже висели в суде. Меня ждали два года переписки с BVA. Чиновники доказывали судье: я подлая обманщица, за 60 лет не исправила национальность в сыновнем свидетельстве – значит, хотела незаконно проникнуть в Германию.
Адвоката у меня не было. Не потянула. Некому было подсказать, как отвечать. Приходилось самой отбиваться от придирок, от требований предоставить документы, которые потом игнорировали. То, что мои предки были немцами, что нас репрессировали, что язык и любовь к традициям я получила от бабушки и передала детям, – всё это не имело значения. Видите, каким я заговорила языком? «Не имело значения». Казенным. За два года давления я научилась оправдываться. Как объяснить, что злого умысла не было? Я не виновата. Я не знала.
Суд отказал. Причина: не исправила свидетельство о рождении сына и не сдала экзамен на В1. Значит, вы немка только на словах. Lippenbekenntnis. Старушке вроде вас здесь не место. Не согласны – подавайте апелляцию в Мюнстер (Верховный земельный административный суд Северного Рейна – Вестфалии. – Ред.).
Но как так? Это же нелепое стечение обстоятельств! А Закон об изгнанных – он ведь для таких, как я? А поправки? Они предписывали приложить «достаточные усилия» к исправлению документов. Я же их сделала! Может, в Мюнстере сидит справедливый судья? Может, он поймет и отменит отказ?
И новое испытание: апелляцию может подать только адвокат. А у меня его нет. Срочно стали искать. Нашли шестерых. Шесть отказов: «Перегружены. Новых дел не берем». Оказывается, таких, как я – попавших в судебный маховик, – слишком много. Всё. Тупик.
Скоро мне 90. И так горько осознавать: 30 лет усилий, надежды – будто в никуда. Не знаю, как смотреть внукам в глаза. Суд решил: я обманщица. А значит, обманула и их. Мечтательница…
