Я всю жизнь знал, что корни моей семьи немецкие. Бабушка Мария Христова была немкой. Отец до того, как его усыновил дед, тоже носил фамилию Христов. Это не было тайной. И в себе я всегда чувствовал «немецкость». Правда, до сих пор не возьмусь объяснить, что такое «немецкие черты», но что-то подобное было в отце и есть во мне. В работе, в быту, в потребности, чтобы всё лежало на своих местах. Коллеги, узнав о моих корнях, говорят: «А, ну понятно, откуда это у тебя». Но при этом я настоящий русский. Во мне уживаются и русское разгильдяйство, и немецкая дотошность, и я никогда не мог сказать, чего во мне больше. Мне было интересно разобраться, кто я и откуда.
Эти истории жили в семье сами по себе. Про Причерноморье, войну, плен, про то, как жили после. Их рассказывали бабушки, что-то говорил отец, что-то всплывало за столом. Я слушал и запоминал, но не задавал вопросов. Разница между «слушать» и «спрашивать» оказалась огромной, и понял я это, когда спрашивать стало не у кого.
Была еще одна вещь, которую я не мог понять. У нас большая родня, разбросанная по России, Казахстану и Германии. И от людей, которых я едва знал, всегда исходило какое-то особое тепло. В 2010-м я приехал в Германию к тете Мелитте, двоюродной сестре отца, которую до этого видел лишь мельком. Она приняла меня так, что возникло полное ощущение, будто я приехал к родной бабушке. Откуда это чувство, я не мог тогда объяснить.
Строчка, с которой всё началось
От отца мне осталось очень немного бумаг. Как-то, перебирая их, я наткнулся на свидетельство о браке бабушки и деда. Обычный документ, не сулящий никаких открытий. Мария Эммануиловна Христова. И место рождения: Старый Данциг, Кировоградская область.
Я такого названия никогда не слышал и начал выяснять, что это за место и откуда на юге Украины взялся Данциг.
Оказалось, это была колония Старый Данциг (по-немецки Альт-Данциг), основанная в 1787 году. Екатерининские манифесты звали переселенцев на земли, только что отвоеванные Потёмкиным. И с Балтики, из-под Данцига, на юг потянулся обоз. Первые годы были страшными: из полусотни прибывших семей к 1800 году осталось лишь 19. К ним подселили переселенцев из Померании, и колония выстояла.
Вот тогда, углубляясь в историю колонии, я споткнулся о фамилию.
Фамилия, которую писали на слух
Христовых в тех местах не было и быть не могло: такой немецкой фамилии просто не существует. В приходских книгах она записана как Christoph. Русская метрика и советский паспортный стол превратили ее в Христова, Христофа и Кристофа, причем иногда у одного и того же человека в соседних документах. Формально это совершенно разные люди.
С этого момента я стал искать не то, что написано на бумаге, а то, как фамилия могла звучать на самом деле. И сразу появились первые находки.
В метрических книгах лютеранского прихода фамилия Christoph встречается с 1858 года. Запись о рождении моего прадеда нашлась на микрофильме: приход Старый Данциг, кадр четвертый, запись восемнадцатая. Эммануил Христоф, родился 18 октября 1884 года в Елисаветграде.
Человек, трижды начинавший с нуля
Дальше образ прадеда стал складываться из документов и семейной памяти.
Он был из тех немцев, кто встретил революцию с надеждой. В Первую мировую колонистов объявили чуть ли не внутренними врагами, вышли законы о принудительной ликвидации земель у землевладельцев-немцев, и часть молодежи увидела в новой власти освобождение от этого клейма. Эммануил стал убежденным коммунистом. А потом стали раскулачивать, и немецкие хозяйства, более зажиточные, чем соседские, разоряли особенно охотно. Партийный билет не спасал. Прадеда объявляли кулаком несколько раз.
В 1943-м, при отступлении, немецкая администрация вывезла его вместе с десятками тысяч причерноморских немцев на запад, в Вартегау. Точное место я узнал не из архива: в Германии у родни нашлась рукописная автобиография его внучки Мелитты. Там указано: Вартбрюккен, онемеченное название польского города Коло. Всех переселенцев пропускали через фильтрацию Переселенческого центра, и тех, кого сочли политически неблагонадежными, по хозяйствам не расселяли, а держали в лагере. Коммунист Эммануил был именно таким.
В 1945-м началась репатриация. Вот только отправляли советских немцев не домой. Семья прадеда прошла фильтрационный лагерь НКВД и оказалась на спецпоселении в Актюбинске. Прадеду было тогда за шестьдесят. Несколько лет он жил в землянке, а потом своими руками построил дом. Третий раз в жизни с нуля.
Сын в Красной армии
Пока родители сидели в лагере как немцы, их сын воевал в Красной армии.
Его я отыскал на портале «Память народа», перебирая варианты написания: Христов и Христоф, отчества Эммануилович, Мануилович, Иммануилович. В итоге собрался полный комплект: учетные карточки офицера, наградные листы, альбомы участника войны.
Христоф, он же Христов, Эмануил Эммануилович, родился 25 октября 1920 года в поселке Старый Данциг. Имя дали в честь отца, в семье его звали просто Ноней. В документах он значился украинцем. Как появилась эта пометка, я не знаю, объяснений в бумагах нет. Но случайной опиской она мне не кажется: слишком вовремя и удобно. Осенью 1941-го всех этнических немцев изымали из армии и отправляли в трудармию, где умирал примерно каждый третий, а эта отметка в паспорте оставила его на фронте. Подозреваю, что кто-то из командиров отлично понимал, что делает.
Он служил переводчиком в разведотделе штаба армии. В октябре 1941-го, будучи раненым, вывез машину с секретными документами. В августе 1942- го под Шлиссельбургом, в Синявинской операции, подбил танк и принял роту после гибели командира. Всё это отражено в наградных листах, подписанных его начальниками. После войны он окончил Военно-политическую академию, вышел в отставку в звании капитана и обосновался в Ленинграде.
Он искал родственников, но долгое время не мог их найти. Спецпоселенцы не значились ни в каких адресных справочниках: где живет выселенная семья, знали только в комендатурах, а их учет был строго закрыт. Выйти на своих он смог лишь тогда, когда режим спецпоселения начали снимать, – и тогда приехал к ним в Актюбинск. Он проживал в городе на Неве до 2000-х. Мы виделись с ним там в 2000 году.
Что нашлось в базах и у родных
Дальше поиск пошел по двум направлениям – базам данных и родственникам. В Электронной Книге Памяти немцев-трудармейцев на портале RusDeutsch.ru обнаружилась карточка Отто Коля, мужа сестры моей бабушки, Анны Эммануиловны Коль (урожд. Христова). Из нее следовало, что Отто Коль, 1906 года рождения, из села Суворово (бывшая дочерняя колония Ней-Данциг), был арестован в Мурманске в сентябре 1942 года, осужден по ст. 58-10 и приговорен к 10 годам лагерей. Реабилитирован в 1989- м. В семье же помнили, что его призвали на фронт в 1941-м, но домой он не вернулся. Родные считали, что он «умер в лагере», точная судьба оставалась неизвестной. Муж другой сестры бабушки, Тимофей Поперечный, был найден в документах Центрального архива Минобороны: призван 26 июня 1941 года, пропал без вести.
Остальное предоставили родственники. Из Германии прислали ту самую автобиографию Мелитты с названием лагеря, папку документов от тети Вали, которую подавали при оформлении статуса позднего переселенца в 1999 году, биографию двоюродного дяди Володи, записанную его дочерью Ириной.
В семейном архиве отыскались и фотографии, о которых я совсем забыл: Актюбинск, 1955 год, Эмануил-младший рядом с отцом и сестрами. Кадр запечатлел тот самый момент встречи семьи после долгой разлуки. А еще – снимок 1943 года из Вартегау. В центре сидит моя прабабушка Берта. Ее девичью фамилию я до сих пор не знаю.
Чего в архивах нет
Сестра моей бабушки София в актюбинскую эпидемию тифа выхаживала больных и заразилась сама. Ей было 34 года, когда она умерла 20 декабря 1946- го, дата есть в свидетельстве о смерти, которое мне передали. То, что она погибла, спасая чужих, я узнал от родственницы по телефону.
Ее осиротевших детей прадед, чтобы уберечь от голода, отдал в детский дом. Тетушки хотели вернуть их обратно. Одну девочку забрали и прятали в сарае, пока Эммануил сам не нашел и не разрешил ей остаться. Младшую вызволить не успели: ее удочерили чужие люди, и родные отыскали ее только через четверть века. Этого нет ни в одной бумаге.
А несколько дней назад мне написала женщина из Набережных Челнов, дочь той самой потерянной девочки. Мой номер ей дала родственница из Германии, которой я писал полгода назад.
Дом в Актюбинске
И тогда я понял, почему я чувствовал это тепло от родственников. Дом, который прадед построил на спецпоселении, был рассчитан не на одну семью. В нем жили все: сестры, их мужья, дети, племянники. Тетя Мелитта, дядя Володя, тетя Валя, дядя Рудя, дядя Федя, дядя Толя. Очень разные судьбы, очень разные характеры, местами непростые отношения. Но одна семья в буквальном смысле: одна крыша, один котел.
И они выжили. Все. Держались не из сентиментальности – иначе было бы не выжить.
Люди, для кого мои бабушка и дед стали настоящей опорой, перенесли это отношение на моего отца, а потом и на меня. Я приезжал к незнакомой тете Мелитте не как дальний родственник из России, а как внук тех, с кем она делила ту крышу. Просто я об этом не знал, а она знала.
В 1990-е семью растащило во второй раз, теперь уже без конвоя: одни как поздние переселенцы поехали в Германию, другие остались в Казахстане, кто-то оказался в Одессе, кто-то в России – от Набережных Челнов до Петербурга. XX век собрал родных в одну комнату – и он же разбросал их по половине континента.
Каркас истории рода есть, но поиск не завершен. Жду ответа из Федерального архива в Берлин-Лихтерфельде, где лежат анкеты Переселенческого центра за 1943 и 1944 годы, с фотографиями и родословными древами. Молчит Государственный архив Кировоградской области Украины, где должны быть метрики и дело о раскулачивании. Ничего пока нет из Актобе, где родные жили на спецпоселении. Зато я успел понять простую вещь: архивы дают скелет, а мясо на нем – только у живых.
Даты, номера записей, наградные листы, лагерные адреса лежат в фондах, и до них можно дойти упорством. Но то, от чего сухие факты становятся живой историей, хранится в человеческой памяти, и срок хранения там ограничен.
И когда начинаешь искать всерьез, идет цепная реакция. Ты пишешь одному, он пересылает второму, второй показывает третьему. Люди хранят такие вещи десятилетиями, не зная, кому они нужны. Достаточно оказаться тем, кому это нужно.
Своим дочерям я хочу оставить не схему с квадратиками. Пусть знают: их прапрадед трижды начинал с пустого места и не сломался; женщина в их роду умерла, выхаживая чужих; тетушки прятали осиротевшую племянницу в сарае, лишь бы не оставлять ее в детском доме; вся эта семья уцелела только потому, что держалась вместе.
Анатолий Крылов
