Чей устав в монастыре?

Дэвид Кэмерон

В тени выступления лидера одной из самых влиятельных держав Европы остались даже такие события, как обмен ратификационными грамотами по Договору о сокращении наступательных вооружений между Россией и США или передача функций контроля безопасности в Афганистане из рук иностранных армий местным властям.

Само по себе заявление Кэмерона о дальнейшей невозможности представителям различных культур демонстрировать поведение, прямо противоположное ценностям британского общества, не стало революционным. Совсем недавно, в октябре 2010 года, о провале мультикультуризма в стране заявила канцлер Германии Ангела Меркель, а еще раньше мыслить в том же направлении начало руководство Бельгии и Франции, где под страхом уголовной ответственности было запрещено ношение паранджи и хиджабов в общественных местах.

Около 500 мусульманских организаций Великобритании и лейбористская оппозиция выразили возмущение словами премьер-министра о том, что «политика мультикультурности способствует процветанию идеологии исламского экстремизма и терроризма». Конечно, таким резюме британский политик лихо рубанул с плеча, но немалая доля правды в его словах все же есть.

Демократические ценности Европы по большей части запредельно чужды мигрирующим в Европу народам из бывших колониальных или просто дружественных стран с высочайшим уровнем коррупции, социального неравенства, бедности и смертности. Их ментальность зачастую основана на необходимости постоянно вести борьбу за выживание, а значит, на жестком соблюдении национальных и религиозных традиций и принципов поведения независимо от места проживания. Именно поэтому выходцы из ближневосточной Азии, Африки и стран Карибского бассейна, мигрируя в Европу, нередко живут там в своем законсервированном социуме, не предпринимая попыток к интеграции в местное общество и изучению языка принявшей их страны. Их дети, рожденные уже в новых условиях, зачастую не готовы мыслить и поступать вразрез с убеждениями родителей. А любые попытки помощи в интеграции извне рассматриваются ими, как вторжение неприятеля на родную землю.

«Под угрозой не только наши жизни, — вещал Кэмерон в Мюнхене, — но и сам наш жизненный уклад». В реплике премьера слышится отчаяние, ведь никакие свободы и другие блага демократии, по его мнению, не в силах убедить довольно большую часть мигрантов в необходимости жить по непривычным для них законам. Наоборот, они прекрасно чувствуют себя в условиях обособленности и анонимности европейского общества, а легко предоставляемые им права на въезд, на жительство, на работу подчас расценивают, как проявления слабости, сравнимое с неумением покупателя торговаться на восточном базаре.

Однако у возникшего в ряде развитых европейских стран конфликта существуют и другие корни, о которых все на той же мюнхенской конференции по безопасности 2007 года рассуждал тогда еще президент России Владимир Путин. По его словам, рост радикализма и экстремизма в странах с отсталой экономикой становится реакцией на навязываемые им ведущими индустриальными государствами «программы по борьбе с бедностью». Такие проекты по закачиванию финансов в депрессивные территории часто оборачиваются освоением этих денег компаниями самих же стран-доноров при неограниченном использовании местных природных и административных ресурсов. «Одной рукой раздается экономическая помощь, а другой — не только консервируется экономическая отсталость, а еще и собирается прибыль», — заявил тогда глава России.

Неудивительно, что многие переселенцы из тех же бедных стран изначально воспринимают европейское общество как несправедливое, а свалившиеся им на голову демократические свободы и социальное обеспечение — как само собой разумеющуюся плату за страдания их народа от грабительской политики сильных мира сего.

Получается, что, согласно русской пословице, стремление «пролезть со своим уставом в чужой монастырь» носит двусторонний характер. Просто в богатом монастыре разбойников и мародеров всегда боялись больше, чем в том, где монахи жили в нищете.