Храним, но в руки не дадим
Олег Новоселов живет в Екатеринбурге, по образованию – экономист, но с юности интересуется историей России. «Я занимался краеведением и часто сталкивался с историями репрессированных жителей города. Эта тема меня притягивала», – говорит он. В 2018 году Олег пришел в архив как волонтер «Мемориала» (тогда еще организация с таким названием не была признана иноагентом и ликвидирована), где начал изучать дела известных репрессированных. «Дело, которое я посмотрел, оказалось интересным: там были и фотографии, и документы, и меня привлекло, что это дело никто никогда не смотрел. Меня это так затянуло, что я начал смотреть дела других людей», – рассказывает Олег. С тех пор он совмещает архивную работу с основной занятостью. О находках пишет в Telegram-канале «Репрессии в Свердловске».
В 2025 году все изменилось: Олегу отказали в выдаче дел. «У меня были заказаны дела. Я с ними поработал, запланировал, что приду и закончу оставшееся. Но мне позвонили и сказали, что дела сдадут в хранилище. Я спросил почему, и мне сказали: «К сожалению, мы их выдать не сможем. У нас распоряжение руководства сдать все дела в хранилище. Теперь они будут выдаваться только родственникам».
Это противоречит положению Федерального закона «Об архивном деле в Российской Федерации», главного нормативного акта об архивах в стране. В статье 25 указаны две причины, по которым можно ограничить доступ к архивным делам. Первая – наличие сведений, составляющих государственную тайну. Вторая – личная и семейная тайна, которая охраняется 75 лет с момента создания документа (например, если личное дело завели в 1956 году, то увидеть его можно будет только в 2031-м без подтверждения родства). В делах, с которыми работал Олег, нет ни гостайны (поэтому они не засекречены), ни сведений о частной жизни, потому что прошло уже более 75 лет с 1930-х.
На возражения Олегу ответили следующее: «Есть мартовское распоряжение Росархива. Мы еще ничего не знаем, нам еще ничего не показали, но устно сказали передать всем, у кого дела заказаны, что теперь работать с ними можно только с подтверждением родства. Все остальное – в хранилище».
Упомянутое распоряжение Росархива утвердили 20 марта 2025 года. Оно устанавливает порядок отнесения архивных документов к «документам, содержащим служебную информацию ограниченного распространения». Под ней понимается «несекретная информация, распространение которой может создать потенциальную угрозу интересам Российской Федерации». То есть теперь Росархив к этой категории может отнести любые материалы, хранящиеся в государственных и муниципальных архивах. В самом распоряжении нет ни слова про дела репрессированных, но многие исследователи уже связали возникшие проблемы именно с нововведениями Росархива. Сложности с архивным доступом уже наблюдаются в Челябинской и Костромской областях, сообщил РБК.
Адвокат Владимир Редекоп обратился в Администрацию президента России за комментарием по поводу нового порядка. Там ему ответили, что на открытом хранении в архивах находятся миллионы дел с «чувствительной информацией», использовать которую могут против России (например, иностранцы или «иностранные агенты»). Поэтому ее нужно охранять в «условиях беспрецедентного экономического, политического и информационного давления на Российскую Федерацию».
Обход грифов
У исследователей всегда есть сложности с доступом к делам, но и родственникам бывает не проще. Мой прадед работал следователем в московском отделении НКВД-МВД в 1930–1950-е годы. Я запросил его личное дело в Управлении ФСБ по Москве и Московской области. Это дело нашли, но мне не выдали. Их не выдают даже родственникам. Тогда я не придал этому значения, мне нужна была в первую очередь архивная справка для генеалогического поиска. Я ее получил. В ней были основные биографические сведениями: прадед родился в 1913 году в бедной семье в Новосибирской области, в 1930-е переехал в Москву на учебу в Институт рыбной промышленности. В 1937-м во время Большого террора попал в НКВД и вступил в партию, в годы войны ушел на фронт и дошел до Берлина.
Большая часть справки была посвящена именно военному периоду, что меня сразу озадачило: где подробная информация хотя бы о должностях, которые прадед занимал в НКВД? Я повторно запросил справку, и мне ответили: «Ответ по существу вопроса не может быть дан без разглашения государственный тайны». Какой тайны? Дело засекречено? Оказалось, что да, оно засекречено в 1937–1938 годах. А в марте 2014 года межведомственная комиссия по защите государственной тайны решила продлить срок секретности для документов, которые были засекречены советской властью в 1917–1991-е годы. Под это попало дело и моего прадеда.
В России есть закон «О государственной тайне». Но в нем сказано, что нельзя засекречивать сведения о нарушениях прав и свобод человека и гражданина, а максимальный срок засекречивания – 30 лет. Указав на это, я как родственник подал заявление в конце 2023 года о рассекречивании дела, уже желая получить его на руки в читальном зале. Но мне ответили отказом. Обоснование: в нем содержится информация о методах оперативной работы и о кадровом составе контрразведки, а она в России считается секретной. Какие методы оперативной работы нквдшников в 1930-е годы могут быть засекречены? Ответ на этот вопрос я получу не раньше 2044 года. Именно тогда спадет гриф секретности с дела моего прадеда.
Оказавшись в тупике, я обратился в Российский государственный архив социально-политической истории. Там хранятся учетно-партийные документы всех членов коммунистической партии. В этих материалах можно найти подробную информацию о профессиональном пути человека. Из них я узнал, что мой прадед был следователем в системе НКВД-МВД-МГБ по Москве, еще он успел поработать в Главном тюремном управлении НКВД и даже в лагере в Воронежской области. Всю эту информацию московское УФСБ отказалось мне предоставить, посчитав ее государственной тайной.
Из архива в суд
Арсений Мотовилов (имя и фамилия изменены по просьбе героя) получил историческое образование и всегда интересовался генеалогией. Его интерес привел к изучению истории собственной семьи. Арсений знал, что в его семье были репрессированные. Его прадед, Александр Александрович Юдин, был обвинен трижды в террористических связях с зиновьевцами, а затем и троцкистами. Его арестовали в 1935-м в Ленинграде и сослали оттуда в Сургут. Там в 1936-м его арестовали повторно, приговорили к 8 годам тюремного заключения, которые он должен был отбывать в Вологодской области. В 1937-м году на основании решения Вологодской тройки НКВД его приговорили к расстрелу. Об этом Арсений не знал, думая, что прадед умер в заключении: в 1950-е годы семья получила свидетельство о смерти, в котором значилось, что Александр Юдин умер в Грязовецкой тюрьме в 1943 году от воспаления почек.
Только в 2020 году Арсений смог получить доступ к третьему, последнему делу прадеда, где нашел выписку из протокола заседания тройки: «заключенного Грязовецкой тюрьмы Юдина Александра Александровича – расстрелять. Дело сдать в архив. 1 декабря 1937 года».
Получив копии этого дела, он обратился в российской суд, чтобы в систему ЗАГС внести новые причину и дату смерти Юдина – расстрелян 1 декабря 1937 года, а не умер от естественных причин в 1943-м. Однако Арсению отказали: есть приговор расстрелять, но нет акта о расстреле. «В деле отсутствовал акт о приведении приговора в исполнение, и они не могли точно сказать, какого числа расстреляли моего прадеда. Дальше я доказывал, что если у них нет документов о фактическом исполнении приговора, то следует считать, что он расстрелян в день вынесения приговора со ссылкой на постановление ЦИК от 1 декабря 1934 года, где предусмотрена обязанность исполнять смертные приговоры немедленно», – говорит Арсений.
Арсений обратился в вышестоящие инстанции, где ему отказали по тем же причинам. «Они отказались признать его расстрелянным и признавали старое свидетельство о смерти действительным. Потом даже стали открыто утверждать, что его не расстреливали, что он жил в тюрьме и умер в 1943 году. Хотелось бы мне еще узнать такую историю человека, которого не расстреливали 6 лет после смертного приговора во времена Сталина», – говорит Арсений. Арсению отказали также Верховный и Конституционный суды РФ.
И раньше работа с делами репрессированных и тех, кто эти репрессии проводил в жизнь, была обставлена разными ограничениями. Несмотря на то, что нас отделяет от той непростой эпохи все больший временной разрыв, ограничений не становится меньше. Напротив, они пролонгируются и вводятся новые. Такое время. Время, в которое буквально все, что нас окружает, может быть классифицировано как «государственная тайна», «служебная информация» и уж точно «чувствительная информация», которую кто угодно может как угодно трактовать.
